Система образов в романе «Война и мир» Л. Н. Толстого

Многообразный мир художествен­ного произведения не только труд­но, но даже и невозможно «втиснуть» в какие-то оп­ределенные рамки, «разложить по полочкам», разъяс­нить с помощью логических формул, понятий, гра­фиков или схем. Богатство художественного содер­жания такому анализу активно сопротивляется. Но попытаться обнаружить какую-то систему все же можно, при том необходимом условии, разумеется, что она не будет противоречить авторскому замыслу. Что было важнее всего для Толстого при со­здании «Войны и мира»? Откроем начало третьей частивторого тома: «Жизнь между тем, настоящая жизнь людей со своими существенными интересами здоровья, болезни, труда, отдыха, со своими инте­ресами мысли, науки, поэзии, музыки, любви, друж­бы, ненависти, страстей, шла, как и всегда, неза­висимо и вне политической близости или вражды с Наполеоном Бонапарте, и вне всех возможных пре­образований. Как видите, самое главное для писателя — это настоящая жизнь, понимаемая как мощная и не­укротимая стихия, противостоящая любым явлени­ям, событиям, установленным законам, если они не совпадают с интересами простых, обыкновенных лю­дей. На этом и строится система образов в «Войне и мире». Есть люди, которые живут нормальной, естествен­ной жизнью. Это один мир. Есть другой, построен­ный на иных, неестественных интересах (карьера, власть, богатство, самолюбие и т. д.). Это мир обре­ченный, лишенный движения и развития, мир, подчи­ненный заранее установленным правилам, обрядам, регламентам, всякого рода условностям, абстракт­ным теориям, мир, который в основе своей мертв. Толстой принципиально не принимает любую тео­ретическую схоластику, отъединяющуюся от реаль­ной, простой, нормальной жизни. Так, о генерале Пфуле в романе сказано, что он из любви к теории «ненавидел всякую практику и знать ее не хотел». Именно по этой причине князю Андрею не нравится Сперанский с его «непоколебимой верой в силу ума». И даже Соня оказывается в конце концов «пустышкой», потому что в ее добродетельности есть элемент рассудочности, расчета. Любая искусствен­ность, роль, которую пытается вольно или невольно играть человек, запрограммированность (как сказали бы мы сегодня) отвергаются Толстым и его люби­мыми героями. Наташа Ростова говорит о Долохове: «У него все назначено, а я этого не люблю».Возникает представление о двух началах в жиз­ни: война и мир, зло и добро, смерть и жизнь. И все действующие лица так или иначе тяготеют к одному из этих полюсов. Одни выбирают цель жиз­ни сразу и не испытывают никаких колебаний — Курагины, Берг. Другие проходят через долгий путь мучительных колебаний, ошибок, поисков, но в конечном счете «прибиваются» к одному из двух берегов. Не так-то просто было, например, Борису Друбецкому преодолеть себя, свои нормальные чело­веческие чувства, прежде чем он решился сделать предложение богатой Жюли, которую он не только не любит, но, кажется, вообще терпеть не может. Система образов в романе основана на достаточно четкой и последовательной антитезе (противопоставлении) народности и анти­народности (или псевдонародности), естественного и искусственного, человечного и бесчеловечного, нако­нец, «кутузовского» и «наполеоновского». Кутузов и Наполеон образуют в романе два свое­образных нравственных полюса, к которым тяготеют или от которых отталкиваются различные действую­щие лица. Что касается любимых толстовских геро­ев, то они как раз показаны в процессе постоянного изменения, преодоления замкнутости и эгоистической односторонности. Они в дороге, в пути, и уже одно это делает их дорогими и близкими автору.

Share

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *